.RU

§ 1. Язык как мысль, организованная в звучащей материи - В. А. Звегинцев история языкознания XIX-XX веков в очерках и извлечениях


§ 1. Язык как мысль, организованная в звучащей материи


Для того чтобы убедиться, что язык не может не быть системой чистых значимостей (ценностей), достаточно рассмотреть оба элемента, в нем взаимодействующие: идеи и звуки.

В психологическом отношении наше мышление, если отвлечься от его выражения словами, представляет собою бесформенную и смутную массу. Философы и лингвисты всегда сходились в том, что без помощи знаков мы не умели бы с достаточной ясностью и постоянством отличать одно понятие от другого. Взятое само по себе мышление похоже на туманность, где ничто не разграничено. Нет предустановленных идей, и нет никаких различении до появления языка.

По сравнению с этим миром расплывчатого не представляют ли, может быть, звуки со своей стороны каких-либо заранее предначертанных сущностей? Ничуть не бывало. Звуковая субстанция не является чем-либо более устойчивым и застывшим, чем мышление; она — не готовая форма, в которую послушно отливается мысль, но мягкое вещество, пластическая материя, которая в свою очередь делится на отдельные частицы, могущие служить необходимыми для мысли «означающими». Итак, мы можем изобразить языковой факт в целом, т. е. язык, в виде ряда смежных подразделений, начерченных как в бесконечном плане смутных идей, так и в столь же неопределенном плане звуков...

Характерная роль языка в отношении мысли не заключается в создании материального звукового средства для выражения идей, но в том, что он служит посредником между мышлением и звуком, и притом таким образом, что их объединение неизбежно приводит к обоюдному разграничению единиц. Мышление, хаотичное по природе, принуждено уточняться, разлагаясь. Нет, таким образом, ни материализации мыслей, ни спиритуализации звуков, а все сводится к тому в некотором роде таинственному явлению, что «мысль — звук» требует наличия делений и что язык вырабатывает свои единицы, оформляясь между двумя бесформенными массами. Представим себе воздух, соприкасающийся с поверхностью воды: при перемене атмосферного давления поверхность воды разлагается на целый ряд делений, т. е. волн;


396

вот эти-то волны и могут дать представление о связи, иначе — о совокуплении мысли со звучащей материей.

Можно называть язык областью артикуляций, понимая это слово в том смысле, как определено выше; каждый языковой элемент есть маленький член, внутри которого идея закрепляется звуком, а звук становится знаком для идеи.

Язык можно также сравнить с листом бумаги: мысль — его лицевая сторона, а звук — оборотная; нельзя разрезать лицевую сторону, не разрезав и оборотную; так и в языке нельзя отделить ни мысль от звука, ни звук от мысли; этого можно достигнуть лишь путем абстракции, что неизбежно приведет либо к чистой психологии, либо к чистой фонологии.

Лингвист, следовательно, работает в пограничной области, где сочетаются элементы обоих порядков; это сочетание создает форму, а не субстанцию.

Эти соображения помогут лучше уяснить то, что было сказано выше о произвольности знака. Не только обе области, связанные в языковом факте, смутны и бесформенны, но и выбор одного акустического отрезка для той или другой идеи вполне произволен. Если бы это было иначе, понятие значимости (ценности) утратило бы некую черту из своей характеристики, так как в ней появился бы извне привнесенный элемент. Но в действительности значимости остаются целиком относительными, вследствие чего связь между идеей и звуком произвольна по самому своему существу.

Произвольность знака в свою очередь лучше нам уясняет, почему языковую систему может создать только социальное явление. Необходим коллектив для установления значимостей, единственное обоснование которых сводится к обычаю и общему согласию; индивид в одиночку не способен создать ни одной.

Сверх того, определенное таким образом понятие значимости показывает нам, что великим заблуждением является взгляд на языковой элемент просто как на соединение некоего звука с неким понятием. Определить его так — значило бы изолировать его от системы, в состав которой он входит; это повело бы к ложной мысли, будто возможно начинать с языковых элементов и из их суммы строить систему, тогда как на самом деле надо, отправляясь от совокупного целого, путем анализа доходить до заключенных в нем элементов.

Для развития этого положения мы последовательно встанем на точку зрения «означаемого», или понятия (§ 2), «означающего» (§ 3) и знака в целом (§4).

Не будучи в состоянии непосредственно ухватить конкретные сущности или единицы языка, в качестве материала мы будем привлекать слова. Хотя слово и не в точности подходит к определению языковой единицы, все-таки оно дает о нем хотя бы приблизительное понятие, имеющее то преимущество, что оно конкретно. Мы будем брать слова только как образцы, равнозначные реальным


397

элементам синхронической системы, и принципы, установленные нами в отношении слов, будут действительны и вообще для языковых сущностей.


§ 2. Языковая значимость со стороны ее концептуального аспекта


Когда говорят о значимости слова, думают обыкновенно и раньше всего о его свойстве репрезентировать идею; в этом действительно и заключается один из аспектов языковой значимости. Но если это так, то чем же значимость (ценность) отличается от того, что мы называем «значение»? Являются ли эти два слова синонимами? Мы этого не думаем, хотя смешение их дело легкое, тем более что оно вызывается не столько аналогией терминов, сколько тонкостью обозначаемых ими различий.

Значимость, взятая в своем концептуальном аспекте, есть, конечно, элемент значения, и весьма трудно выяснить, чем это последнее от нее отличается, находясь вместе с тем в зависимости от нее. Между тем этот вопрос разъяснить необходимо, иначе мы рискуем низвести язык до уровня простой номенклатуры.

Возьмем прежде всего значение, как его обычно понимают и как мы его представили. Оно является лишь соответствием слухового образа. Все происходит между слуховым образом и понятием в пределах слова, рассматриваемого как нечто самодовлеющее и замкнутое в себе.



Означаемое


Означающее

Но вот в чем парадоксальность вопроса: с одной стороны, понятие представляется нам как противопоставленное слуховому образу внутри знака, а с другой, "сам этот знак, т. е. связывающее оба его элемента отношение, так же и в той же степени является противопоставленным прочим знакам языка.

Раз язык есть система, все элементы которой образуют целое, а значимость одного проистекает только от одновременного наличия прочих, согласно схеме:





спрашивается, как может значимость, определяемая таким образом, сливаться со значением, т. е. противопоставленностью слу-


398

хового образа? Представляется невозможным приравнять отношения, изображенные здесь горизонтальными стрелками, к тем, которые выше изображены стрелками вертикальными. Иначе говоря — и возобновляя сравнение с разрезаемым листом бумаги (см. выше) — непонятно, почему отношение, устанавливаемое между отдельными кусками А, В, С, Д и т. д., не отличается от отношения, существующего между лицевой и оборотной сторонами одного и того же куска, а именно А/А', В/В' и т. д.

Для ответа на этот вопрос прежде всего констатируем, что и за пределами языка всякая ценность (значимость) всегда регулируется таким же парадоксальным принципом. В самом деле, для того чтобы возможно было говорить о ценности, необходимо:

1) наличие какой-то непохожей вещи, которую можно обменивать на то, ценность чего подлежит определению;

2) наличие каких-то схожих вещей, которые можно сравнивать с тем, о ценности чего идет речь.

Оба эти фактора необходимы для существования ценности. Так, для того чтобы определить, какова ценность монеты в 5 франков, нужно знать: 1) что ее можно обменять на определенное количество чего-то другого, например хлеба; 2) что ее можно сравнить с подобной ей ценностью той же системы, например с монетой в 1 франк или же с монетой другой системы (долларом и т. п.). Подобным образом и слово может быть обменено на нечто иного порядка, на идею, а кроме того, может быть сравнено с чем-то ему однородным, с другим словом. Таким образом, для определения его ценности (значимости) недостаточно одного констатирования факта, что оно может быть «обменено» на то или иное понятие, т. е. что оно имеет то или иное значение; его еще надо сравнить с подобными ему значимостями, со словами, которые можно ему противопоставить. Его содержание определяется, как следует, лишь через привлечение существующего вне его. Входя в состав системы, слово облечено не только значением, но еще главным образом значимостью, а это уже совсем другое.

Для подтверждения этого достаточно немногих примеров. Французское слово mouton может совпадать по значению с русским словом баран, но оно не имеет одинаковой с ним значимости, и это по многим основаниям, между прочим, потому, что, говоря о приготовленном и поданном на стол куске мяса, русский скажет баранина, а не баран. Различие в значимости между баран и mouton связано с тем, что у русского слова есть наряду с ним другой термин, соответствующего которому нет во французском языке.

Внутри одного языка слова, выражающие смежные понятия, взаимно друг друга отграничивают: синонимы, как, например, страшиться, бояться, опасаться, остерегаться, обладают значимостью лишь в меру обоюдного противопоставления; если бы слово страшиться не существовало, все бы его содержание перешло к его конкурентам. Обратно, бывают слова, обогащаю-


399

щиеся от взаимного соприкосновения; например, новый элемент, привходящий в значимость décrépit («un vieillard décrépit»), проистекает от сосуществования dècrèpi («un mur décrépi»). Итак, значимость любого термина определяется его окружением; даже в отношении такого слова, которое означает «солнце», нельзя непосредственно установить его значимость, если не обозреть того, что его окружает; есть такие языки, в которых немыслимо выражение «сидеть на солнце».

То, что сказано о словах, относится к любым явлениям языка, например к грамматическим категориям. Так, например, значимость французского (или русского) множественного числа не покрывает значимости множественного числа в санскрите (или старославянском), хотя их значение чаще всего совпадает: дело в том, что санскрит обладает не двумя, а тремя числами (мои глаза, мои уши, мои руки, мои ноги по-санскритски или по-старославянски стояли бы в двойственном числе); было бы неточно приписывать одинаковую значимость множественному числу в языках санскритском и французском, старославянском и русском, так как санскрит (старославянский язык) не может употреблять множественное число во всех тех случаях, где оно употребляется по-французски (по-русски); следовательно, значимость множественного числа зависит от того, что находится вне и вокруг него.

Если бы слова служили для выражения заранее данных понятий, то каждое из них встречало бы точные смысловые соответствия в любом языке. По-французски говорят безразлично louer (une maison) в смысле «снять внаем» и «сдать внаем», тогда как по-немецки употребляются два термина: mieten u vermieten, так что точного соответствия значимостей не получается. Немецкие глаголы schätzen («ценить») и urteilen («судить») представляют совокупность значений, в целом соответствующих значениям французских слов estimer («ценить, уважать, полагать») и juger («судить, решать»); однако во многих пунктах точность такого соответствия нарушается.

Словоизменение представляет в этом отношении особо поразительные примеры. Столь привычное нам различение времен чуждо некоторым языкам; в древнееврейском языке нет даже самого основного различения прошедшего, настоящего и будущего. В прагерманском языке не было особой формы для будущего времени; когда говорят, что в нем будущее передается через настоящее время, то выражаются неправильно, так как значимость настоящего в прагерманском языке не та, что в тех языках, где наряду •с настоящим имеется и будущее время. Славянские языки последовательно различают в глаголе два вида: совершенный вид выражает действие в его завершенности, как некую точку, вне всякого становления; несовершенный вид — действие в процессе совершения и на линии времени. Эти категории затрудняют француза, потому что в его языке их нет; если бы они были предустановлены логически, затруднения бы быть не могло. Во всех этих


400

случаях мы, следовательно, наблюдаем, вместо заранее данных идей, значимости, вытекающие из самой системы. Говоря, что они соответствуют понятиям, следует подразумевать, что эти последние чисто дифференциальны, т. е. определены не положительно своим содержанием, но отрицательно своими отношениями с прочими элементами системы. Характеризуются они в основном именно тем, что они не то, что другие.

Отсюда становится ясным реальное истолкование схемы знака.


Означаемое

судить


Означающее

судить



Итак, схема, данная выше (см. стр. 398), означала, что по-русски понятие «судить» связано с акустическим образом судить; одним словом, понятие символизует значение; но само собой разумеется, что в этом понятии нет ничего первоначального, что оно является лишь значимостью, определяемой своими взаимоотношениями с другими значимостями того же порядка, и что без них значение не существовало бы. Когда я попросту утверждаю, что данное слово означает что-либо, когда я исхожу из ассоциации акустического образа с понятием, то я высказываю нечто до некоторой степени точное и дающее представление о действительности; но ни в коем случае я не выражаю лингвистического факта в его сути и в его широте.


§ 3. Языковая значимость со стороны ее материального аспекта


Подобно концептуальной стороне, и материальная сторона значимости образуется исключительно из отношений и различий с прочими элементами языка. Важен в слове не звук сам по себе, но те звуковые различия, которые позволяют отличать это слово ото всех прочих, так как они-то и являются носителем значения.

Подобное утверждение способно породить недоумение, но это так в действительности, и иного и быть не может. Поскольку нет звукового образа, отвечающего лучше других тому, что он должен выразить, постольку очевидно a priori, что никогда никакой фрагмент языка не может в конечном счете основываться ни на чем другом, кроме как на своем несовпадении со всем прочим. Произвольность идифференциальность суть два соотносительных качества.

Изменяемость языковых знаков хорошо обнаруживает эту соотносительность: именно потому, что термины а и б по самой своей сути неспособны проникнуть, как таковые, в сферу сознания, которое всегда замечает лишь различие а/в, — именно поэтому


401

каждый из этих терминов сохраняет свободу изменяться согласно законам, независимым от его значимой функции. Русский родительный падеж множ. ч. рук не охарактеризован никаким положительным признаком; а между тем сопоставление форм рука:рук функционирует столь же исправно, как и предшествовавшее ему рука: рукъ; и это потому, что важно лишь отличие одного знака от другого: форма рука имеет значимость только потому, что она отличается от другой.

Вот другой пример, еще лучше показывающий, сколь велика систематичность в этом взаимодействии звуковых различий: по-гречески éphēn есть имперфект, a éstēn аорист, хотя обе эти формы образованы тожественным образом; объясняется это тем, что первая из них принадлежит к системе настоящего времени изъявит. накл. phē mi «говорю», тогда как настоящего времени *stêmi не существует; между тем именно отношение phēmi — éphēn и отвечает отношению между настоящим вр. и имперфектом (ср. déiknumi — edéiknūn). Эти знаки действуют, следовательно, не в силу своей внутренней значимости, а в силу своего соотносительного положения.

Ведь ясно, что звук, элемент материальный, не может сам по себе принадлежать к языку. Он для языка нечто вторичное, лишь используемый им материал. Все вообще условные ценности (значимости) характеризуются именно этим свойством не смешиваться с осязаемым элементом, служащим им в качестве субстрата. Так не металл монеты определяет ее ценность; монета, номинально стоящая 5 франков, содержит лишь половину этой суммы в серебре; она будет стоить несколько больше или меньше не в зависимости от содержащегося в ней серебра, но в зависимости от вычеканенного на ней изображения, в зависимости от тех политических границ, внутри которых она имеет хождение. В еще большей степени это можно сказать о лингвистическом «означающем», которое по своей сущности отнюдь не есть нечто звучащее, но нечто бестелесное, образуемое не своей материальной субстанцией, а исключительно теми различиями, которые отделяют его акустический образ от прочих.

Этот принцип носит столь существенный характер, что он действует в отношении всех материальных элементов языка, включая фонемы. Каждый язык образует слова на базе своей системы звучащих элементов, из коих каждый является четко отграниченной единицей и число коих точно определено. И каждый из них характеризуется не свойственным ему положительным качеством, как можно было бы предположить, но исключительно тем, что он не смешивается с другими. Фонемы прежде всего характеризуются тем, что они взаимно противопоставлены, взаимно относительны и взаимно отрицательны.

Доказывается это той свободой, которой пользуется говорящий при произнесении тех или других звуков при условии, что соблюдены границы, внутри которых звуки остаются различимыми


402

друг от друга. Так, например, по-французски почти всеобщее обыкновение произносить картавое r не препятствует отдельным лицам произносить его раскатисто; язык от этого ничуть не страдает; он требует только различения, а отнюдь не того — как можно было бы вообразить, — чтобы у каждого звука всегда было одинаковое качество. Я даже могу произносить французское r как немецкое ch (рус. х) в словах Bach, doch и т. п. (русск. пах, мох), но по-немецки (по-русски) я не могу заменять r через ch (р через х), так как в этом языке имеются оба элемента, которые и должны различаться. Так и по-русски не может быть свободы в произношении t наподобие t’ (смягченного t), потому что в результате получилось бы смешение двух различаемых в языке звуков (ср. говорить и говорит), но может быть допущено отклонение в сторону th (придыхательного t), так как этот звук не значится в системе фонем русского языка.


§ 4. Рассмотрение знака в его целом


Все предшествующее приводит нас к выводу, что в языке нет ничего, кроме различий. Более того, различие, вообще говоря, предполагает положительные моменты, между которыми оно и устанавливается, но в языке имеются только различия без положительных моментов. Взять ли означаемое или означающее, всюду та же картина: в языке нет ни идей, ни звуков, предсуществующих системе, а есть только концептуальные различия и звуковые различия, проистекающие из языковой системы. И идея и звуковой материал, заключенные в знаке, имеют меньше значения, чем то, что есть кругом него в других знаках. Доказывается это тем, что значимость термина может видоизмениться без изменения как его смысла, так и его звуков исключительно вследствие того обстоятельства, что какой-либо смежный термин претерпел изменение.

Однако утверждать, что все в языке отрицательно (négatif), верно лишь в отношении означаемого и означающего, взятых в отдельности; как только мы начинаем рассматривать знак в целом, мы оказываемся перед чем-то в своем роде положительным (роsitif). Языковая система есть ряд различий в звуках, комбинированный с рядом различий в идеях, но такое сопоставление некоего количества акустических знаков с равным количеством отрезков, выделяемых из массы мыслимого, порождает систему значимостей; и вот эта система и является действенной связью между звуковыми и психическими элементами внутри каждого знака. Хотя означаемое и означающее, взятое каждое в отдельности, — величины чисто дифференциальные и отрицательные, их сочетание есть факт положительный; это даже есть единственный вид имеющихся в языке фактов, потому что основным свойством языковой организации является именно сохранение параллелизма между этими двумя рядами различий.

Некоторые диахронические факты весьма характерны в этом отношении; это в» те бесчисленные случаи, когда изменение


403

означающего приводит к изменению идеи и когда обнаруживается, что в основном сумма различаемых идей соответствует сумме различимых знаков. Когда в результате фонетических изменений два термина смешиваются (например, décrépit =dēcrepitus и décrépi=crispus), то и идеи обнаруживают тенденцию смешиваться, если только к этому есть благоприятствующие данные. А если термин дифференцируется (например, французское chaise — «стул» и chaire — «кафедра»)? В таком случае возникшее различие неминуемо проявляет тенденцию стать значимым, что, впрочем, удается не всегда и не сразу. Обратно, всякое различие в идее, усмотренное мыслью, стремится выразиться различными означающими, а две идеи, мыслью более не различаемые, стремятся слиться в едином означающем.

Если сравнивать между собою знаки — термины положительные, нельзя более говорить только о различии; это выражение здесь не вполне подходит, так как оно может применяться лишь в случае сравнения двух акустических образов, например отец и мать, или сравнения двух идей, например идеи «отец» и идеи «мать»; два знака, включающие каждый и означаемое и означающее, не различны (différents) — они только различимы (distincts). Между ними есть лишь противопоставление. Весь механизм языка покоится на этого рода противопоставлениях и на вытекающих из них звуковых и концептуальных различиях.

То, что верно относительно значимости, верно и относительно языковой единицы. Последняя есть отрезок речевой цепи, соответствующий определенному понятию, причем оба они (отрезок и понятие) по природе своей чисто дифференциальны.

В применении к единице принцип дифференциации может быть сформулирован так: отличительные свойства единицы сливаются с самой единицей. В языке, как и во всякой семиологической системе, то, чем знак отличается, и есть все то, что его составляет. Различие создает отличительное свойство, оно же создает значимость и единицу.

Из того же принципа вытекает еще одно, несколько парадоксальное следствие: то, что обычно называется «фактом грамматики», соответствует в конечном счете определению единицы, так как он всегда выражает противопоставление известных терминов; в данном случае противопоставление оказывается только особо значимым. Возьмем, например, образование немецкого множественного числа типа Nacht: Nächte. Каждый из терминов, сопоставляемых в этом грамматическом факте (единственное число без умляута и без конечного е, противопоставленное множественному числу сумляутом и е), сам образован целым рядом взаимодействующих противопоставлений внутри системы; взятые в отдельности, ни Nacht, ни Nächte ничего не значат; следовательно, все дело в противопоставлении. Иначе говоря, можно выразить. отношение Nacht/Nächte алгебраической формулой а/в, где а я в не простые термины, но каждый представляет собой результат


404

совокупности отношений. Язык — это, так сказать, такая алгебра, где имеются лишь сложные выражения (термины). Среди заключающихся в нем противопоставлений одни более значимы, чем другие, но «единица» и «грамматический факт» — лишь различные названия для обозначения разных аспектов одного и того же общего явления — взаимодействия языковых противопоставлений. Это до такой степени верно, что можно было бы подходить к проблеме единиц со стороны фактов грамматики. При этом нужно было бы, выдвинув противопоставление Nacht/Nächte, спросить себя, какие же единицы взаимодействуют в этом противопоставлении. Только ли эти данные два слова, или же весь ряд подобных слов? или, быть может, а и ä? или же все вообще формы единственного числа и множественного? и т. д.

Единица и грамматический факт не слились бы, если бы языковые знаки состояли из чего-либо другого, кроме различий. Но, поскольку язык есть то, что он есть, с какой бы стороны к нему ни подходить, — в нем не найдешь ничего простого; всюду и всегда он являет то же сложное равновесие взаимно обусловливающих себя элементов. Иначе говоря, язык есть форма, а не субстанция. Необходимо как можно глубже проникнуться этой истиной, ибо все ошибки нашей терминологии, все неточные наши характеристики явлений языка коренятся в том невольном предположении, что в лингвистическом феномене есть какая-то субстанциальность.


^ ДИАХРОНИЧЕСКАЯ ЛИНГВИСТИКА


Общие положения


Диахроническая лингвистика изучает отношения не между сосуществующими элементами данного состояния языка, но между сменяющимися последовательными во времени элементами.

В самом деле, абсолютной неподвижности не существует вовсе; все части языка подвержены изменениям; каждому периоду соответствует более или менее заметная эволюция. Она может быть различной в отношении быстроты и интенсивности, но самый принцип от этого не страдает; поток языка течет непрерывно; течет ли он спокойно или стремительно, это уже вопрос второстепенный.

Правда, эта непрерывная эволюция весьма часто скрыта от нас вследствие того, что внимание наше сосредоточивается на литературном языке; как мы увидим ниже, литературный язык наслаивается на язык народный, т. е. на язык естественный, и подчиняется иным условиям существования. Поскольку он уже сложился, литературный язык в общем проявляет устойчивость и тенденцию оставаться себе подобным; его зависимость от письма обеспечивает за ним еще большую сохранность. Литературный язык не может, следовательно, служить для нас мерилом того, до какой степени изменчивы естественные языки, не подчиненные никакой литературной регламентации.


405

Объектом диахронической лингвистики является в первую очередь фонетика, вся фонетика в целом; в самом деле, эволюция звуков несовместима с понятием «состояния»; сравнение фонем или сочетаний фонем с тем, чем они были раньше, сводится к установлению диахронического факта. Предшествовавшая эпоха может быть в большей или меньшей степени близкой, но если она сливается со следующей, то фонетическому явлению уже более места нет; остается лишь описание звуков данного состояния языка, а это уже дело фонологии.

Диахронический характер фонетики вполне согласуется с тем принципом, что ничто фонетическое не является значимым или Грамматическим в широком смысле слова. При изучении истории звуков какого-либо слова можно игнорировать его смысл, рассматривать лишь его материальную оболочку, выделять из него звуковые отрезки, не задаваясь вопросом, имеют ли они значение или нет. Можно, например, ставить вопрос, во что превращается в аттическом диалекте греческого языка ничего не значащее сочетание -ewo-. Если бы эволюция языка сводилась к эволюции звуков, еще резче противопоставились бы по своему содержанию обе части лингвистики; выяснилось бы, что диахроническое равно неграмматическому, а синхроническое — грамматическому.

Но только ли звуки видоизменяются во времени? Слова меняют свое значение; грамматические категории эволюционируют; есть и такие, которые исчезают вместе с формами, служившими для их выражения (например, двойственное число в латинском языке). А раз у всех фактов ассоциативной и синтагматической синхронии есть своя история, то как же сохранить абсолютное различение между диахронией и синхронией? Оно становится весьма затруднительным, как только мы выходим из сферы чистой фонетики.

Заметим, однако, что многие изменения, считаемые грамматическими, сводятся к фонетическим изменениям. В немецком языке создание грамматического типа Hand: Hände взамен hant : hanti всецело объясняется фонетическим фактом. Равным образом фонетический факт лежит в основе такого типа сложных слов, как Springbrunnen — «фонтан», Reitschule — «школа верховой езды» и т. д.; в древневерхненемецком языке первый элемент был не глагольный, а именной: beta-hus означало «дом молитвы»; но после того как конечная гласная фонетически отпала (beta —> bet и т. д.), установился семантический контакт с глаголом (beten — молиться и т. п.), и Bethaus стало означать «дом, где молятся».

Нечто подобное произошло и в тех сложных словах, которые в древнегерманском языке образовывались со словом lîch — «внешний вид» (ср. mannolîch — «имеющий мужской вид», redolîch — «имеющий разумный вид»). Ныне во множестве прилагательных (ср. verzeihiich — «простительный», glaublich — «вероятный» и т. д.) lich превратилось в суффикс, сравнимый с французским суффиксом в словах pardonn-able, croy-able и т. д., и одновременно изменилась интерпретация первого элемента: в нем теперь усматрива-


406

ется не существительное, но глагольный корень; это объясняется тем, что в некоторых случаях вследствие падения конечной гласной первого элемента (например, redo —> red-) этот последний уподобился глагольному корню (red- от reden).

Таким образом, в glaublich glaub- более сближается с glauben («верить»), чем с Glaube («вера»), a sichtlich («видимый») ассоциируется, несмотря на различие в основе, с sehen («видеть»), а уже не с Sicht («вид»).

Во всех этих случаях и во многих других, сходных с ними, различение диахронического и синхронического остается очевидным; следует это помнить, чтобы легкомысленно не утверждать, будто мы занимаемся исторической грамматикой, тогда как в действительности мы только переходим от изучения фонетических изменений в диахроническом разрезе к изучению вытекающих из них последствий в разрезе синхроническом.

Но эта оговорка не снимает всех затруднений. Эволюция любого грамматического факта, ассоциативной группы или синтагматического типа несравнима с эволюцией звука. Она не представляет собой простого явления; она разлагается на множество частных фактов, только часть которых относится к фонетике. В генезисе такого синтагматического типа, как французское будущее prendre ai (буквально — «взять имею»), превратившееся в prendrai («возьму»), различаются по меньшей мере два факта: один психологический — синтез двух элементов понятия, другой фонетический и зависящий от первого — сведение двух ударений словосочетания к одному (prendre ai —> prendrai).

Спряжение германского сильного глагола (тип совр. нем. geben — «давать», gab, gegeben и т. п., ср. греч. leipō — «оставляю», élipon, léloipa и т. п.) в значительной мере основано на так называемом абляуте (перегласовке) коренных гласных. Эти чередования, система которых вначале была довольно простой, несомненно, явились в результате чисто фонетического явления, но для того чтобы эти противопоставления получили функциональное значение, потребовалось, чтобы первоначальная система спряжения упростилась в результате целого ряда всяческих изменений: исчезновение многочисленных разновидностей форм настоящего времени и связанных с ними смысловых оттенков, исчезновение имперфекта, будущего и аориста, исчезновение удвоения в перфекте и т. д. Все эти перемены, в которых нет ничего по существу фонетического, сократили глагольное спряжение до ограниченного количества форм, где чередования основ приобрели первостепенную смысловую значимость. Можно, например, утверждать, что противопоставление е : а более значимо в geben : gab, чем противопоставление е : о в греч. leipō: léloipa, вследствие отсутствия удвоения в немецком перфекте.

Итак, хотя фонетика тем или другим образом и вторгается то и дело в эволюцию, все же она не может ее объяснить целиком; по устранении же фонетического фактора получается остаток,


407

казалось бы, оправдывающий представление об «истории грамматики»; вот тут-то и лежит настоящая трудность; различение между диахроническим и синхроническим, сохранить которое обязательно нужно, потребовало бы сложных объяснений, несовместимых с рамками этого курса.


^ ЯЗЫКОВЫЕ СЕМЬИ И ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ТИПЫ1


...Язык непосредственно не подчиняется мышлению (ésprit) говорящих; обратим в заключение сугубое внимание на одно из последствий этого принципа: ни одна языковая семья не принадлежит по праву и раз навсегда к определенному лингвистическому типу.

Спрашивать, к какому типу относится данная группа языков, — это значит забывать, что языки эволюционируют, подразумевать, что в их эволюции есть какой-то элемент постоянства. Во имя чего имеем мы право предполагать границы у этого развития, не знающего никаких границ? Правда, многие, говоря о характерных признаках какой-либо языковой семьи, думают преимущественно о характере ее праязыка, и в таком случае проблема представляется вполне разрешимой, поскольку дело идет об определенном языке и определенной эпохе. Но если кто-нибудь станет предполагать наличие в языке каких-то постоянных признаков, не подвергающихся изменению ни во времени, ни в пространстве, он наткнется на преграду, связанную с основными принципами эволюционной лингвистики. Неменяющихся признаков вообще не существует; они могут сохраняться только благодаря случайности.

Возьмем для примера индоевропейскую семью; нам известны характерные признаки того языка, от которого произошла эта семья: очень простая система звуков, никаких сложных сочетаний согласных, никаких удвоенных согласных, монотонный вокализм, порождающий вместе с тем в высшей степени регулярную систему чередований глубоко грамматического свойства, музыкальное ударение, падающее на любой слог слова и тем самым способствующее взаимодействию грамматических противопоставлений, количественный ритм, покоящийся исключительно на противопоставлении долгих и кратких слогов, большой простор образования сложных и производных слов, значительное богатство склонения и спряжения, автономность во фразе отдельного слова, изменяющегося по многим формам и в себе самом заключающего все свои определения, — в результате чего большая свобода в конструкции и редкость грамматических слов детерминативного или связывающего значения (глагольных приставок, предлогов и т. д.).

Нетрудно убедиться, что ни один из этих признаков полностью


1 Хотя эта глава и не касается вопросов ретроспективной лингвистики, мы все же помещаем ее здесь, так как она может служить заключением для всей работы в целом. (Прим. изд.)


408

не сохранился в отдельных индоевропейских языках, что даже кое-какие из этих признаков (например, роль количественного ритма и музыкального ударения) не встречаются ни в одном; некоторые из индоевропейских языков даже до такой степени изменили первоначальный индоевропейский характер, что кажутся представителями совершенно иного лингвистического типа (например, языки английский, армянский, ирландский и др.).

С несколько большим основанием мы вправе говорить о более или менее общих трансформационных процессах, свойственных различным языкам какой-либо семьи. Так, указанное нами выше прогрессивное ослабление механизма словоизменения встречается во всех индоевропейских языках, хотя и в этом отношении они представляют значительные расхождения; наиболее сохранилось словоизменение в славянских языках, а английский язык свел его почти на нет. В связь с этим упрощением словоизменения следует поставить другое явление, тоже довольно общего характера, а именно более или менее постоянный порядок в конструкции фраз, а также вытеснение синтетических приемов выражения приемами аналитическими: передача предлогами падежных значений, составление глагольных форм при помощи вспомогательных глаголов и т. п.

Как мы видели, та или другая черта прототипа может не находиться в том или другом из производных языков, но верно и обратное: нередки случаи, когда общие черты, свойственные всем" представителям семьи, не встречаются в первоначальном наречии; примером может служить гармония гласных, т. е. ассимиляция качества всех гласных в суффиксах с последним гласным корня. Это явление свойственно обширной урало-алтайской группе языков, на которых говорят в Европе и Азии от Финляндии до Маньчжурии, но, по всей видимости, это замечательное явление связано с позднейшим развитием отдельных языков этой группы; таким образом, это черта общая, но не исконная, а это значит, что в доказательство общности (весьма спорной) происхождения этих языков на гармонию гласных ссылаться нельзя, как нельзя ссылаться и на их агглютинативный характер. Установлено также, что китайский язык не всегда был односложным.

При сравнении семитских языков с реконструированным прасемитским мы сразу же поражаемся устойчивостью некоторых их черт; более всех прочих семей эта семья языков производит впечатление единства неизменного, постоянного и присущего всей семье типа. Он проявляется в нижеследующих признаках (некоторые из них резко противопоставляются характерным чертам индоевропейской семьи): почти полное отсутствие сложных слов, ограниченная роль словопроизводства, малоразвитое словоизменение (впрочем, более развитое в праязыке, чем в происшедших от него языках), с чем связано подчинение порядка слов определенным строгим правилам. Самая замечательная черта касается состава корней: они регулярно заключают в себе по три согласные


409

(например, q-ţ-l — «убивать»); эти коренные согласные сохраняются во всех формах внутри данного наречия (ср. древнееврейск. qāţal, qāţlāh, qţōl, qiţlī и т. д.), из одного наречия в другое (ср. арабск. qatala, qutila и т. д.); иначе говоря, согласные выражают «конкретный смысл» слов, их лексикологическую значимость, тогда как гласные, правда, с помощью некоторых префиксов и суффиксов, обозначают исключительно грамматические категории (например, древнееврейск. qāţal — вон убил», qţōl — «убить», с суффиксом qāţl-ū — «они убили», с префиксом: ji-qţōl — «он убьет», с тем и другим: ji-qţl-ū — «они убьют» и т. д.).

Перед лицом этих фактов и вопреки тому, как их иногда истолковывают, мы настаиваем на провозглашенном нами принципе: неизменных признаков не бывает; их постоянство есть дело случая; если какой-нибудь признак в течение долгого времени сохраняется, он стечением времени всегда может и исчезнуть. Что касается признаков семитического круга языков, то ведь «закон» трех согласных не так уж характерен для этой семьи, ибо и в других семьях встречаются аналогичные явления. Так, и в индоевропейском языке консонантизм корней подчиняется строгим правилам; в них, например, никогда не встречается после звука е сочетание двух звуков из ряда i, и, r, I, т, n. Корень типа *serl невозможен. То же можно сказать с еще большим основанием о роли гласных в семитических языках; нечто аналогичное, хотя и в менее развитом виде, встречается ведь и в индоевропейских языках; такие противопоставления, как древнееврейск. dāßār — «слово», dāßr-im — «слова», dißrē-hem — «их слова», напоминают нем. Gast : Gäste, fliessen : floss и т. д. В обоих случаях генезис грамматического приема один и тот же. Он объясняется чисто фонетическими превращениями, вызванными «слепой» эволюцией; порожденные этой эволюцией чередования были удержаны сознанием, связавшим с ними определенные грамматические значимости и распространившим их применение по аналогии с образцами, созданными случайным действием фонетического развития. Что же касается неизменности семитической «трехсогласности», она является приблизительной и ничего абсолютного не заключает. В этом можно a priori быть уверенным, но это подтверждается и фактами; так, например, по-еврейски корень слова 'anāš-īm — «люди», как и следует ожидать, состоит из трех согласных, но в единственном числе 'īš их только две; получилось это в результате фонетического сокращения более древней формы, заключавшей три согласные. Впрочем, если даже и принять эту мнимую неизменность, следует ли видеть в ней нечто присущее самим корням? Нисколько! Дело только в том, что семитические языки меньше многих других подвергались фонетическим изменениям, вследствие чего в этой группе языков лучше, чем в других языках, сохранились согласные. Так что это исключительно результат эволюции, исключительно фонетический феномен, а ничуть не грамматический и не постоянный. Утверждать, что корни неиз-


410

менны, это равносильно утверждению, что они никогда не подвергались фонетическим изменениям, — вот и все, а ведь нельзя поручиться, что эти изменения никогда не произойдут. Вообще говоря, все то, что сделано временем, может быть временем переделано или уничтожено.

Давно признано, что Шлейхер насиловал действительность, рассматривая язык как нечто органическое, в самом себе заключающее свои законы развития, а между тем продолжают, даже не подозревая этого, видеть в языке нечто органическое в другом смысле, полагая, что «гений» расы или этнической группы непрерывно влияет на язык, направляя его на какие-то определенные пути развития.

Из сделанных нами экскурсов в смежные нашей науке области вытекает нижеследующий принцип чисто отрицательного свойства, но тем более интересный, что он совпадает с основной мыслью этого курса: единственным и истинным объектом лингвистики является язык, рассматриваемый в самом себе и для себя.

^ IX. СОЦИОЛОГИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ


Социологическая школа в языкознании, основание которой связано с именем Ф. де Соссюра, базируется на социологической концепции языка. Она исходит из положения, что человеческий язык есть социальный факт, мыслимый только как общественный продукт, в соответствии с чем язык должен изучаться в связи с другими социальными фактами и явлениями.

Наиболее видными представителями социологического направления являются А. Мейе, Ж. Вандриес и Э. Бенвенист.

Антуан Мейе (1866 — 1936) был специалистом в области сравнительной грамматики индоевропейских языков, и, пожалуй, не найдется ни одного индоевропейского языка, которому в отдельности он не посвятил бы специальной книги или статьи. Количество его работ огромно. Библиография его трудов включает 24 книги и 540 статей. Несколько книг он посвятил изучению классических языков. У него есть книги об армянском языке, славянских языках (на русский язык переведен «Общеславянский язык». Изд. иностр. лит., 1951), германских языках (на русский язык переведены «Основные особенности германской группы языков». Изд. иностр. лит., 1952) и др. Ряд его работ касается общих вопросов — исследование диалектов индоевропейского языка, описание новых языков Европы и т. д. Наконец, много внимания он уделял также проблеме метода и принципов лингвистического исследования. К этой группе его работ относятся: двухтомное собрание статей об историческом и общем языкознании, небольшая книга «Сравнительный метод в историческом языкознании» (издана на русском языке, Изд. иностр. лит., 1954) и многократно издававшееся капитальное «Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков» (на русском языке выходило трижды, последний раз в 1938 г., Огиз), которое представляет наибольшую важность для понимания лингвистической концепции А. Мейе. (Теоретическое введение к этой последней работе почти полностью включено в настоящую книгу.)

А. Мейе считает, что сравнительно-исторический метод в том виде, в каком он широко использовался языковедами XIX в., обладает многими существенными недостатками и требует совершенствования. Прежде всего сравнительно-историческое изучение есть только средство, а не цель. С этой установкой связано и его отношение к праязыку. Он полагает, что языковеду не следует заниматься реконструкциями праязыка, так как это — невыполнимая задача. Единственная реальность, с какой имеет дело компара-


412

тивист, — это только соответствия между засвидетельствованными языками; именно «совокупность этих соответствий составляет то, что называется индоевропейским языком». Таким образом, и сравнительный метод не следует отбрасывать, он остается «основным орудием, которым располагает лингвист для построения истории языков», но его надо ориентировать не на восстановление праязыка, а на установление соответствий. Поскольку же само наличие таких соответствий, дающих основание для определения родственных отношений между языками, исходит все же из предпосылки, что они являются «различными эволюциями одного и того же языка, бывшего в употреблении раньше» (т. е. праязыка), то праязык у А. Мейе, теряя свою реальность, превращается в методическое понятие, служащее основой для изучения родственных языков и их истории.

В порядке совершенствования сравнительного метода А. Мейе полагал необходимым отдавать предпочтение наблюдениям над современными условиями речевой деятельности, так как изучение явлений современных языков освещает процессы далекого прошлого, а также потому, что изучение системы языка (в соссюровском смысле) возможно только в том случае, если исследователь располагает всей совокупностью необходимых фактов, а не случайными фрагментами. Он стремился также реализовать новые методы лингвистических исследований, и в частности метод лингвистической географии.

А. Мейе в соответствии со своими теоретическими позициями старался найти социологическое истолкование многим явлениям языка. Указывая на то, что каждая социальная категория обладает специфическими интеллектуальными особенностями и, следовательно, своим языком, он выдвигал тезис о социальной дробности языка. Социальными причинами он объясняет изменение значений слов: если слово переходит из более широкой социальной группы в менее широкую, его значение суживается; при обратном процессе — наоборот. С этим тесно связан и вопрос о заимствованиях. Признавая заимствование одним из существеннейших факторов языкового развития, А. Мейе указывает, что заимствование может происходить не только из одного языка в другой, но и из одного диалекта (также и социального) в другой.

Социальная природа языка обнаруживается и в звуковых изменениях. По Мейе, они осуществляются только в том случае, если соответствуют системе языка и общей тенденции его развития, обусловливаемой потребностями данного общества.

Стремясь во что бы то ни стало привести все явления языка к социальному знаменателю, А. Мейе нередко допускает схематизм, упрощенчество и неоправданные преувеличения. Так же как и Ф. де Соссюр (влияние которого А. Мейе, по его словам, обнаруживал на каждой странице своих работ), А. Мейе в своих социологических теориях исходит из построений Дюркгейма.

Жозеф Вандриес (1875 — 1960) был профессором индоевропейского языкознания, специалистом в области классических и кельтских языков. Его работы относятся главным образом к этим областям, но вместе с тем он охотно выступал также и по общим вопросам языкознания. К числу таких работ общего порядка относится его книга «Язык. Лингвистическое введение в историю» (русское издание — Соцэкгиз, 1937). Эта книга последовательно, наглядно и в доходчивой форме излагает всю систему взглядов французской школы на важнейшие проблемы языкознания.

В понимании Ж. Вандриеса они сводятся к следующему.

Язык — социальный факт; его происхождение обусловлено потребностью общения. Он принимает устойчивые формы уже с первыми группами говорящих индивидов в соответствии с законами, которые управляют формированием всех социальных институтов. Лингвистический знак произволен. Фонетическое новообразование может быть индивидуального происхождения, но оно генерализуется только тогда, когда соответствует тенденциям, обусловленным потребностями всего языкового коллектива. Между культурным развитием данного народа и грамматическими категориями его языка нет никакой связи, и, следовательно, нельзя устанавливать связь между


413

языком и расой. Грамматические категории — социального происхождения и определяются общественными условиями жизни человека. Аналогия уничтожает неправильные грамматические формы и тем самым способствует упрощению морфологии. С тем чтобы понять язык (в соссюровском смысле — la langue), мы должны изучать его в настоящем его состоянии. Не следует слишком переоценивать фонетический фактор, особенно в семантических изменениях, так как судьба слова в основном определяется социальными моментами. В развитии языков наблюдается борьба двух сил: одна стремится к дифференциации, а другая — к унификации. При соперничестве двух языков большую роль играет «престиж» языка. Смешение — важный фактор в жизни языков, но как бы много иностранных элементов ни содержал данный язык, он остается самим собой.

Ж. Вандриес не только систематизирует взгляды Ф. де Соссюра и А. Мейе, но и трактует ряд новых вопросов в духе социологической школы. К числу таких вопросов относится эмоциональная, или аффективная, речь, ономатопейя, отношения языка и мышления, а также вопросы, связанные с внешней (по Соссюру) лингвистикой (диалекты, письменные и литературные формы языка, сленг, лингвистическая география, письмо, классификация языков и т. д.).

Некоторые наиболее существенные проблемы языкознания в понимании Ж. Вандриеса отражены в извлечениях, включенных в данную книгу.

Эмиль Бенвенист (род. в 1902 г.) принадлежит к младшему поколению социологической школы. Будучи учеником А. Мейе, он очень рано (в возрасте 26 лет) унаследовал кафедру своего учителя и последующей своей -научной деятельностью показал, что А. Мейе не ошибся в выборе своего преемника.

В своих монографических работах он в основном остается верен тому кругу проблем, который был определен трудами А. Мейе. Его можно определить как преимущественно компаративиста-индоевропеиста. Основанием для этого служит ряд работ от грамматики согдийского языка (первая ее часть была составлена другим учеником А. Мейе — Р. Готьо) и «Индоевропейского именного словообразования» (русский перевод этой книги вышел в Изд. иностр. лит., 1955) до «Хеттского и индоевропейского» (Париж, 1962). Однако Э. Бенвенист отнюдь не игнорирует и новые проблемы и новые методы исследования. По его многочисленным статьям, в которых с наибольшей отчетливостью находят выражение общетеоретические взгляды, можно наглядно проследить сдвиги, происшедшие в последние десятилетия в лингвистике и затронувшие также доктрины социологического направления. Применительно к научному творчеству Э. Бенвениста эти сдвиги можно в самой общей форме определить как стремление сблизиться с проблематикой, выдвинутой «Курсом общей лингвистики» Ф. де Соссюра, но не получившей дальнейшего развития ни в работах А. Мейе, ни в трудах Ж. Вандриеса. У Э. Бенвениста мы находим статьи, посвященные «Природе лингвистического знака» (эта работа приводится полностью в настоящей книге), «Понятию структуры в лингвистике» (сб. «Смысл и употребление термина «структура» в гуманитарных и социальных науках», под ред. Р. Бастида, 1962), «Уровням лингвистического анализа» (доклад на IX Международном лингвистическом конгрессе в 1962 г.), «Современным тенденциям в общем языкознании» (1954) и пр.

Работы Э. Бенвениста, относящиеся, в частности, к общим проблемам, характеризуются ясностью, оригинальностью и реалистичностью взглядов. Учитывая последние достижения науки о языке, он никогда не забывает и о старых истинах, не дает себя увлечь крайними взглядами. Так, например, бесспорно адресуя свои замечания дескриптивной лингвистике и глоссематике, он пишет: «Соотношение формы и значения многие лингвисты хотели бы свести только к понятию формы, но им не удалось избавиться от ее коррелята — значения. Что только ни делалось, чтобы не принимать во внимание значение, избежать его и отделаться от него. Напрасные попытки: оно, как голова Медузы, всегда в центре языка, околдовывая тех, кто его созерцает». И, отмечая, что отношение формы и значения составляет основную проблему


414

современной лингвистики, заключает: «Форма и значение определяются друг через друга, поскольку в языке они членятся совместно». Подобную же взаимозависимость Э. Бенвенист обнаруживает и в категориях более общего порядка — между методом и предметом исследования. «Коренное изменение — пишет он, — происшедшее в лингвистической науке, заключается в следующем признано, что язык следует описывать как формальную структуру, но такое описание требует предварительно соответствующих процедур и критериев и в целом действительность исследуемого объекта неотделима от метода, посредством которого ее определяют. Следовательно, ввиду исключительной сложности языка мы должны стремиться к упорядочению как изучаемых явлений, стараясь классифицировать их в соответствии с определенным логическим принципом, так и методов анализа, чтобы создать совершенно последовательное описание, построенное на основе одних и тех же понятий и критериев».

Деятельность Э. Бенвениста в области общего языкознания во многом посвящена определению основных категорий, критериев и методов лингвистического исследования с позиций социологического направления, стремящегося реализовать все наиболее здравое в лингвистических работах последних десятилетий.


ЛИТЕРАТУРА

М.В. Сергиевский, Антуан Мейе и его «Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков». Предисловие к книге А. Мейе с указанным названием, Огиз, М., 1938. (Следует учесть некоторые уступки марровскому «новому учению» о языке, свойственные времени написания предисловия.)

А. И. Смирницкий, Сравнительно-исторический метод и определение языкового родства, изд. МГУ, 1955

А. МЕЙЕ


-3-lokalnaya-politika-mestnoe-samoupravlenie-rossijskij-i-zarubezhnij-opit-stranica-19.html
-3-materialnaya-otvetstvennost-voennosluzhashih-uchebnik-v-m-koryakin-a-v-kudashkin-k-v-fateev.html
-3-metodi-obucheniya-recenzenti-doktor-pedagogicheskih-nauk-dejstvitelnij-chlen-rao-professor-g-n-volkov.html
-3-metodicheskie-rekomendacii-po-sistemnomuanalizu-problemnih-situacij.html
-3-mnogostranni-mezhdunarodni-dogovori-mezhdunarodna-e-trgoviyata-koyato-se-izvrshva-mezhdu-trgovci-imashi-svoite.html
-3-nalogovoe-pravootnoshenie-e-d-sokolova-finansovoe-pravo.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/raschet-srednego-dnevnogo-zarabotka-rabotnikov-kotorie-ne-ispolzovali-otpusk.html
  • predmet.bystrickaya.ru/samadzh-obshestvo-samarpan-svami-satyananda-sarasvati-bhakti-joga-sagar.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/razdel-2-tematicheskij-plan-uchebnoj-disciplini-uchebno-metodicheskoe-posobie-dlya-studentov-izdatelskij-centr-nauka-saratov-2006.html
  • klass.bystrickaya.ru/7-rasskaz-veterana.html
  • bukva.bystrickaya.ru/nachala-konduktometrii.html
  • paragraph.bystrickaya.ru/metodicheskie-rekomendacii-po-podgotovke-i-provedeniyu-v-obrazovatelnih-uchrezhdeniyah-urokov-posvyashennih-50-letiyu-so-dnya-pervogo-poleta-cheloveka-v-kosmos-kosmos-chelovechestvu.html
  • paragraph.bystrickaya.ru/medicinskie-informacionnie-sistemi-analiz-rinka.html
  • thesis.bystrickaya.ru/prilozhenie-14rekomenduemoe-nabrizg-betonom-i-ankerami-pri-stroitelstve-transportnih-tonnelej-i-metropolitenov.html
  • nauka.bystrickaya.ru/vavilono-assirijskie-magicheskie-kniga-kotoruyu-vi-derzhite-sejchas-v-rukah-yavlyaetsya-odnim-iz-luchshih-v-mirovoj-nauke.html
  • thescience.bystrickaya.ru/k-voprosu-o-sostoyanii-yuridicheskoj-lingvistiki-i-yuridicheskogo-perevoda-v-respublike-belarus.html
  • klass.bystrickaya.ru/4analiz-biznesa-potencialnogo-zaemshika-na-osnovanii-individualnogo-podhoda.html
  • turn.bystrickaya.ru/osobennaya-chast-metodicheskie-rekomendacii-po-podgotovke-k-zanyatiyam-s-171-tematika-pismennih-rabot-s-175.html
  • notebook.bystrickaya.ru/kafedra-avtomatiki-kontrolya-i-diagnostiki-laboratoriya-respondent.html
  • literatura.bystrickaya.ru/sekciya-matematika-obshaya-programma-xiv-respublikanskoj-konferencii-uchashihsya-obsheobrazovatelnih-uchrezhdenij-2010g.html
  • crib.bystrickaya.ru/kliniko-dinamicheskie-osobennosti-i-kompleksnaya-patogeneticheskaya-terapiya-seksualnih-disfunkcij-u-muzhchin-s-psihicheskimi-rasstrojstvami-nepsihoticheskogo-urovnya.html
  • report.bystrickaya.ru/itogi-off-line-seminara-budut-podvedeni-12-2009g-metodist-gimc-po-informatike-teplyakova-e-v-osnovnie-priemi-i-metodi-resheniya-logicheskih-zadach.html
  • urok.bystrickaya.ru/programma-kursa-formirovanie-ikt-kompetencij-sotrudnikov-rukovodyashego-sostava-predpriyatij-celevaya-auditoriya.html
  • grade.bystrickaya.ru/na-luchshee-studencheskoe-obshezhitie.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/urok-telemost-zimnie-prazdniki-velikobritanii-i-rossii.html
  • composition.bystrickaya.ru/osnovnaya-obrazovatelnaya-programma-nachalnogo-obshego-obrazovaniya-municipalnogo-obsheobrazovatelnogouchrezhdeniya-stranica-114.html
  • school.bystrickaya.ru/innovacionnaya-aktivnost.html
  • nauka.bystrickaya.ru/uchebno-metodicheskij-kompleks-dlya-bakalavriata-po-napravleniyu-080200-menedzhment-moskva-2011.html
  • turn.bystrickaya.ru/plan-raboti-ministerstva-obrazovaniya-moskovskoj-oblasti-na-ii-polugodie-2012-g-1-stranica-24.html
  • student.bystrickaya.ru/27-fevralya-2009-fevral.html
  • crib.bystrickaya.ru/ishodnie-dannie-dlya-rascheta-kriteriya-dostupnosti-i-racionalnogo-urovnya-tarifa-materiali.html
  • institute.bystrickaya.ru/gde-zhe-investicii-doklad-respubliki-severnogo-kavkaza-effektivnost-i-konsolidaciya-vlasti.html
  • kolledzh.bystrickaya.ru/bajkal-24-voennaya-tehnika-budet-pereoborudovana-i-peredana-v-mchs-buryatii-zabajkalya-i-sahalina.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/programma-bibliotechno-bibliograficheskie-i-informacionnie-znaniya-shkolnikam-5-8-klassi.html
  • spur.bystrickaya.ru/konspekt-lekcij-po-discipline-ekspluatacionnie-materiali-dlya-studentov-specialnostej-240400-organizaciya-i-bezopasnost-dvizheniya.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/v-a-kalyagin-2010g.html
  • laboratornaya.bystrickaya.ru/razdel-iii-tamozhennij-kodeks-ukraini.html
  • college.bystrickaya.ru/1-itogi-realizacii-byudzhetnoj-politiki-v-2014-godu-i-pervoj-polovine-2015-goda.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/referat-ekonomicheskie-ucheniya-rikardo.html
  • school.bystrickaya.ru/lekciya-3-byudzhetnij-uchet-nefinansovih-aktivov-kazennih-uchrezhdenij-koncepciya-gosudarstvennogo-buhgalterskogo-ucheta.html
  • crib.bystrickaya.ru/grizlov-b-v-monitoring-smi-6-8-oktyabrya-2007-g.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.